Династия
Поваляевых

Да не были они кулаками. Взяли сироту к себе на хозяйство — попросился парнишка. А потом кто-то решил, что это у них работник малолетний, и раскулачили их.

Сначала отца увезли, а потом маму с дочерью старшей, Варей. В огороде все осталось посажено, картошки очень много было. Мама думала, что это временно. Все бросили и уехали. Везли их обозом. Ночевали в поле у какой-то деревни. Ставили лошадей с телегами кругом, внутри разводили костер, чтобы не околеть. А куда приехали, там ни поесть, буквально ничего. Жили в бараке. С одного края печка и с другого. И никакого разделения внутри. Те, кто натуральные кулаки, у них с собой и крупа была, и мука. А наши-то голоднющие.

Всю жизнь они были голодные, бедные. Когда стали их переселять, мать взяла две горстки муки с собой и все. Больше ничего с собой не было. Привезли сперва в какие-то бараки. Потом стали помаленьку их кормить. В Свердловске маленько пожили, а тут Новотрубный завод стал строиться. Их сюда и направили на строительство. Для спецпереселенцев поселок организовали, Трудпоселок. Заехали они в дом в 1931 году, а дело шло к зиме…

И в этом доме — ни окон, ни дверей. Потом уже окна вставили, полати сделали. Полати-то — самое главное.

Отца реабилитировали только в 1993-м, хотя его и медалью за доблестный труд в Великой Отечественной войне награждали.

Бывало, соберется компания, и там посторонние мужики давай его кулаком обзывать. Он обижался, говорил, да какие мы кулаки. Не кулаки мы — дураки. Всю жизнь работали не покладая рук. 

Но на жизнь у отца не было никакой обиды. Хотя разное случалось. Например, когда они в Свердловске жили, он на строительстве работал и там гильзу нашел. А за ними надзор пристальный был. Пришли к нему ночью, мол, у тебя гильза, где обрез? Нет, говорит, никакого обреза. Как нет, а гильза откуда? Все-таки отпустили его. Он потом повторял: чужого никогда не берите.

Помнится, в колхозе капусту садили. Девчонки пошли, взяли себе каждая по вилку. И я один домой принесла. Отец недоволен был: неси обратно, где взяла. Мама тогда вступилась. Раз уж принесла, давай съедим, что ли.

Дядя Миша, брат отца, историю рассказывал, что жили очень бедно, кушать было нечего. И была кладовка, она до сих пор в том доме есть. Там хранились продовольственные запасы. А жрать-то хотелось все время, как говорил дядя Миша. И у всех было желание туда залезть и что-нибудь съесть. И вот дядя Миша зашел туда. Смотрю, рассказывает, а там колбаса висит. В общем, в тот вечер наелся он вдоволь, но и от отца получил вдоволь.

А однажды они у мамы деньги украли. Михаилу тогда уже лет 13 было, Андрею, брату, восемь. Мама их пытала-пытала — не признаются. Сказала тогда отцу. Закрывай дверь на крючок, говорит, и давай ремень. И как начал им по задницам давать. Мама потом очень жалела, мол, лучше бы сама с ними справилась. А деньги у мальчишек нашли в трусах, где резинка была.

Отец и строгий, и добрый был. За что-то поругает, а потом подумаешь — а ведь прав он. Я вот даже не курил при отце. Только с 18 лет при нем начал. И то втихаря. Видишь, что он идет, и сигарету бросаешь. Выпили с ним впервые, когда мне 18 только исполнилось. Компания собралась, а я-то не школьник уже, деньги свои приносил. Отец, кстати, никогда деньги не спрашивал: трать, куда хочешь, одевайся, как считаешь нужным. А не хватало — всегда добавит.

Папка ласковым запомнился. Когда у меня первый мальчик недоношенным родился, он пришел, посмотрел: как же так, Надя? Вырастет ли? Ласковые слова говорил. Голубочек. Детей любил очень. Соседские ребятишки к нам приходить любили. Он никого не воспитывал никогда, с советами не лез.

Очень любила с ним работать. Когда школу закончила, мне 17 лет было. Чуть ли не каждый день на завод в отдел кадров ходила, а там до 18 лет не брали. Папка говорит: можешь пойти в детский сад воспитывать детей, можешь — продавцом, но я не советую. Сиди дома. И вот он меня ко всему приучал, ремонтировали дом с ним. Приучил меня и гвозди забивать, и дрова колоть.

Сам он на заводе 28 лет проработал. Сперва в железнодорожном цеху, а потом в 27-м цеху под кран встал. Туда привозили заготовки для прокатных станов, грузили их и развозили по цехам.

Работали они по 12 часов. Папка придет уставший ночью, ляжет отдыхать.

Они, бедные, не сидели без дела. Работа в огороде закончилась — начиналась заготовка дров. Дрова заготовили — шли на покосы. Техники никакой не было, а идти километров 15 — 20. До самой осени сенокос. Отец всех нас к земле приучил. Лет до пяти-семи, может, и не работаешь, но рядом стой, чтобы ему веселее было, ха-ха.

Бывало, когда уже постарше, пойдешь гулять, а гулянка-то задерживается до самого рассвета. Вернешься домой в 4 — 5 утра, идешь потихоньку, чтобы никто не увидел. Доберешься до сеновала, там такой запах душистый… Только ляжешь — «Сашка! Давай вставай, работать надо». Ну, какая тут работа, только ж с гулянки пришел. А деваться некуда. Чуть-чуть профилонишь, он тебя отчитывал. Почему не хочешь себя кормить? Каждому из сыновей, кто женился, участок выдавал. Вот, теперь сам себе обрабатывай.

Интересный дядька, здоровый такой был, плечистый. Он дружил с одним белорусом, тоже переселенцем. Вот они вместе работали, а тогда на заводе все на лошадях возили. А лошадка-то бедная, тоже голодная, качало ее. Бывает, станет в грязи и, хоть ты тресни, никуда не идет. Так этот белорус подлазит под брюхо к лошади, встает и перетаскивает ее на сухое место. Такие вот здоровые мужики были.

Вы бы знали, как наши родители собирались, как они песни пели. Не на два голоса, а на четыре. Пели казацкие народные. Очень хорошо у них получалось. Аж стены трещали.

Еще от отца у Поваляевых привычка ходить по грибы да ягоды. Он знал места, подолгу мог ходить. И нас с собой брал. Помнится, как-то пошли по грибы: отец, я, сестра Надя и племянница. А дело к осени, нет грибов. Там озерко было Афанасьевское, пойдем, говорит, туда, груздей наберем. Но я-то вижу, что с грибами неважно, развернулся и ушел. Да только у меня вся еда в рюкзаке с собой была. А они дошли до места, сели у речки. Вода чистая, родниковая, все умылись, причесались…

А по-моему, это за черникой мы ходили. Ну да ладно. У папы еще прозвище было, Усатый. Красивые у него усы были. Он, прежде чем есть, усы обязательно подкручивал. Из одного кармана расчесочку достал, волосики причесал. Из другого кармана — зеркальце. Ну что, говорит, девчата, давайте поедим. А обед-то у Шурочки!

Они и не знают, что ответить-то. Посидели и домой. Кое-как ноги приволокли. Километров 15 пешком шли. Такой крик был, что я голодом людей оставил. Постыдил меня. Потом уж как пойдем за грибами, все приговаривал: смотри у меня, не поверни налево, хе-хе-хе.

Сейчас-то мы папку вспоминаем, жалеем. Тяжелая ему жизнь досталось. Раскулачили, рано женили, работать много пришлось.

В декабре отцу исполнилось бы 120 лет. Такие большие цифры, а как будто он совсем недавно был с нами. Я тут про папу стихи написала. Прочитаю, и вы все про него поймете.